Подпишитесь
на нас в фейсбуке

Михаил Корниенко: «В космосе мы говорили на смешанном языке — рунглише»

Космонавт — о том, как понимать друг друга на борту МКС

Первому полету человека в космос в этом году исполняется 57 лет. Накануне Дня космонавтики SM поговорил с летчиком-космонавтом Михаилом Корниенко, который суммарно провел в открытом космосе 12 часов 17 минут. О том, как 13 лет ждать своего первого полета, а потом достичь на орбите «стопроцентной коммуникации», — в его интервью.

— Сколько раз вы летали в космос?

— Первый раз я полетел в 2010 году, второй ― в 2015-м. Первая экспедиция длилась полгода, вторая ― 340 дней. Я бы не сказал, что эти полеты как-то отличаются друг от друга. За исключением того, что второй длился год.

— Вы с детства об этом мечтали?

— Космос мелкими штрихами постепенно вырисовывался в моей жизни. Все мальчишки и девчонки моего поколения шестидесятников, когда полетел Гагарин и началась эра освоения космоса, верили, что на Марсе будут яблони цвести. Это была романтика, зараженная космосом, мимо нее я просто не мог пройти, тем более что отец у меня служил в группе поиска и спасения первых космонавтов (он был вертолетчиком).

Детство ― очень важный фактор формирования пути, по которому человек пойдет в жизни. В 1965 году я впервые увидел фильм «Туманность Андромеды», на меня он произвел фантастическое впечатление. Сейчас над ним уже смеются, наверное, но тем не менее. Шаг за шагом я приближался к космосу. Папа привозил из полетов парашюты. Они были разовые, из очень красивой оранжевой ткани. Мама из нее юбки шила.


Читайте также: Как Англия превратила рок-музыку в искусство


— Юбки из парашютов?

— Да, и для меня это было просто чудо, что на этом вот парашюте спускался космический корабль. Дальше все это уже объединилось в идею, и я начал понимать, что мне нужно идти в летное училище. Туда меня, кстати, не взяли по здоровью.

— Как же это?

— Ну вот так, да. Тогда конкурс большой был — конечно, отсеивали. Даже несмотря на то, что отец погиб, скидки мне не сделали. Никто меня не взял.

— И куда вы решили поступать?

— У меня оставался настрой, я понимал, что надо решать свою судьбу. Поскольку в летное училище не взяли, я пошел в армию. Меня послали от военкомата на курсы РЛЭ — руководство по летной эксплуатации. Это меня тоже не очень прельщало. Я пришел к прапорщику и сказал: «Ребята, при всем уважении я пойду в десант. Ну их, эти ваши РЛЭ». Два года я отслужил в ВДВ (точнее, 720 дней), а потом начал формировать свою жизнь дальше. Поступил в МАИ на специальность «инженер-механик» и работал в три смены в милиции. Вот так вышло.

— Вы ведь не сразу после МАИ полетели в космос. Как это происходит?

— Сразу у нас ничего не бывает. Сразу ― это взял во Внуково билет да полетел. Там все было достаточно сложно. Это были 90-е годы, все были на хозрасчете. А я кто? Просто мальчишка, выскочил откуда-то. Я проходил медкомиссию где-то семь-восемь лет. Причем там, могу сказать, не было никаких основополагающих препятствий. Просто система не брала не своего, и все. Так бывает. Но я, кстати, не в обиде на тех людей. Если вы знаете, есть два института: Институт медико-биологических проблем РАН и Центр подготовки космонавтов. Основных кандидатов на полет выбирали оттуда. К ним относились, конечно, более лояльно. А я встрял в эту систему просто сам по себе, и мне не очень легко пришлось.


Читайте также: 7 лучших документалок от основателя Beat Film Festival Кирилла Сорокина


— Каким был ваш первый полет?

— Парадоксально, но это не было очень страшно. Потому что сесть в ракету, а потом в корабль, зафиксироваться, проверить герметичность и так далее — это все работа, она отвлекает. А потом нам ставят музыку, которую мы заказываем, до старта остается минут 30. Ты сидишь как в тренажере, даже не чувствуешь, что это реальный полет: просто очередной раз сел в тренажер, а в нем я провел немало времени. Единственное отличие, конечно, в том, что ты все-таки понимаешь, что шутки закончились, вы поехали вверх.

Сам по себе старт у меня не вызывал особых эмоциональных проблем. Начало снизу поддавать; я понимаю, где мы проходим, на каком участке. А дальше уже 526-я секунда, бух ― и все полетело.


— Кто был с вами в команде?

— Нас было трое: в первый раз, кроме меня, Александр Скворцов и американка Трейси Колдуэлл-Дайсон. А во второй — Геннадий Падалка и американец Скотт Келли.

— Расскажите что-нибудь интересное про сам полет.

— Меня всегда рвут на части этим вопросом. Как вы себе представляете ― пробыть год в космосе, и без курьезов? Без них нельзя, скажем так.

Есть такая машина — IRED (Interim Resistive Exercise Device), тренажер для всех групп мышц. Чтобы не совсем было скучно сидеть, там включают фильм или музыку. Я всегда ставил звук дождя, заранее попросил об этом психологов. И, значит, шум дождя, гром, тут появляется Скотт и спрашивает: «Где ты это взял?» Я отвечаю: «Просто попросил, у нас тут обеспечение вроде как». «А ты мне дашь послушать?» ― спросил он. «Конечно». А потом он поставил шум дождя на весь наш модуль. Точнее, модуль был не наш, а американский.


Читайте также: Интервью с Радой Клименко из Aviasales


Так у нас зазвучал дождь. И вы знаете, ведь этого всего так не хватает, а тут на станции слышишь звуки природы ― леса, дождя, птиц. Скотт выводил эти звуки во все динамики, которые были, мне это очень нравилось. Сидишь в кабине, а слышишь дождь, и ты вроде как дома.

— Как вы справлялись с тоской?

— Можно позвонить домой, связаться с Центром управления полетами. Есть масса вещей, которые обеспечивают коммуникацию. Это очень здорово с психологической точки зрения.

— А есть какая-то задержка по времени?

— Да, где-то секунды две. Станция движется со скоростью восемь километров в секунду и переключается со спутника на спутник. К этой задержке надо просто привыкнуть. Я говорил жене: «Вот ты что-то сказала — немного подожди». Но она так и не научилась.

— Экипаж общался на английском между собой?

— Это был скорее смешанный язык ― рунглиш. Тем не менее в коммуникации у нас проблем не было. Инженер всегда поймет инженера. Скотт практически не знал русского, но у нас не было проблем с общением, потому что он техник и летчик, как и я, и, когда я понимаю, что ему нужна помощь, вопросов нет, мы понимаем друг друга без слов. Если нужно закрутить гайку, никому не придется объяснять, что делать. Тем более что мы готовились к полету вместе три года.

Мы друг друга очень хорошо понимали. У нас на корабле была «пятница»: сами понимаете, пятница есть пятница. Не говорю, что мы пили, просто это был такой общий праздник, каждый приносил свои заначки. Так что на уровне бытового и технического общения проблем у экипажа не было вообще.

— Где вы учили английский?

— Сначала в школе, потом в институте, но самым тщательным образом мне пришлось учить английский в Центре подготовки космонавтов. Это необходимо, потому что английский ― центровой на станции. Есть градации уровней английского, обязательных для космонавтов: от Intermediate до Superior.

— У вас были какие-то свои словечки и терминология?

— Не сказал бы. Есть ведь международный язык общения ― эсперанто, когда-то пытались сделать такой общий язык для всех. А у нас это ― космический рунглиш. Если, проходя мимо, Трейси о чем-то спрашивала, у меня не было проблем, я всегда мог ее понять. И наоборот: я прошу ее с чем-то помочь, показываю, что у меня не выходит повернуть какую-то деталь, даже особо объяснять не надо. Это конгломерат русского, американского и технического образования. В итоге получается стопроцентная коммуникация.

В первую очередь это, конечно, технические термины. Причем они не всегда устойчиво и адекватно воспринимаются даже переводчиками, которые нам помогают. Например, bus 2353 они переводят как «автобус под номером 2353», а bus ― это, вообще-то, шина питания.

— А вы учили американских коллег русским словам?

— Учил, но можно я не буду говорить каким? (Пауза.) Они сами просили!

— После возвращения предусмотрена какая-то программа реабилитации?

— Это отдельная тема для разговора, конечно. Реабилитироваться после космоса очень сложно. Главная сложность ― опорно-двигательный аппарат. Я могу спокойно выйти из корабля, пройтись, но, когда кручу головой по сторонам, у меня все вертится, и я сразу падаю. Поэтому меня никто никуда не отпускает в это время.

— Сколько занимает адаптация после полета?

— Это индивидуальная штука. Острый период реабилитации, когда ты еще плохо ходишь, ничего не можешь, длится около двух недель. Потом наступает санаторно-курортный период. Но, скажу честно, организм после космического полета не восстанавливается.

— Что самое сложное в профессии космонавта?

— Самое сложное ― ждать. Я ждал полета в космос 13 лет — от момента зачисления в отряд и до первого старта, притом что мой напарник улетел на два года раньше, чем я. Это было сложно, конечно. Не все это выдерживают.

Читайте нас на Яндекс Дзене. Подпиcывайтесь на наш телеграм-канал.


Учите английский в Skyeng
Путешествия.
Учеба.
Работа.
Радость от жизни.
Лучше с английским
Подпишитесь
на «Skyeng Weekly»
Лучшие образовательные материалы по английскому. Раз в неделю по вторникам
Подписываясь, я соглашаюсь